«Акцент UK» продолжает рассказывать о необычных судьбах русскоговорящих жителей Великобритании. Переезд нашего нового героя вряд ли можно назвать инструкцией по применению, ведь его профессия для большинства людей покажется весьма необычной: он раввин в синагоге. Правда, как оказалось, процесс найма на такую должность очень похож на трудоустройство в любой другой профессии — впрочем, раввин не совсем священнослужитель в христианском понимании, а скорее учитель, духовный лидер и проводник к знаниям. Обо всем подробнее расскажет наш собеседник.
Рассказывает Игорь Зиньков, 37 лет, раввин из Челябинска, переехал в Лондон в 2014 году по студенческой визе:
— Я родился, вырос и прожил большую часть своей жизни в городе Челябинске, там я отучился на инженера-приборостроителя, и на момент моего переезда у меня был свой бизнес по поставкам инструментов из Китая в Челябинск. Моя семья нерелигиозная, и, хотя никогда не скрывалось, что у нас есть еврейские корни, на практике это мало что значило. Но частью моей жизни с подросткового возраста была еврейская община: вначале я попал в культурные летние лагеря еврейских организаций (например, «Сохнут» и «Нецер»), где отдых и досуг сочетались с культурным просвещением. У меня было, по сути, две параллельные жизни — инженера-приборостроителя, которая привела меня и моего брата в бизнес, и жизнь в религиозном и культурном сообществе. Для меня это не было резким переходом из инженера в раввины, просто в какой-то момент мне предложили стипендию для того, чтобы поехать и учиться на раввина. Я долго раздумывал над этим. Я уже знал других раввинов и понимал, что это может быть одним из путей в жизни, но для челябинского юноши это не самый очевидный выбор.
В итоге решил попробовать. Сначала уехал в Москву на год — там был годичный курс введения в знания, язык (иврит), и там я начал учить английский, так как понимал, что он мне будет нужен. Почему я выбрал Лондон? Просто понимал, что большинство раввинов, которых я знал в своей жизни и очень уважал, отучились именно в колледже Лео Бека (Leo Baeck College).
В какой-то мере студенчество стало для меня дауншифтингом: я точно потерял в качестве жизни. Когда ты начинаешь работать — неважно, в найме или на себя,— жизнь так или иначе улучшается. Но у меня не было долгого промежутка работы после университета — всего полгода или год, так что я еще помнил, что такое студенчество. После переезда я жил в малюсенькой комнатушке в доме, поделенном между несколькими людьми, и моя комната была самой маленькой, потому что на большую у меня не хватало. Но самым сложным было не состояние личного комфорта, а культурный шок, приспособление к британской жизни. Язык — при том, что у меня был какой-то английский со школы, плюс я потратил два года на подготовку к переезду, потому что для визы мне нужно было сдать IELTS, а тогда моего уровня не хватало: один год на уже упомянутой программе подготовки в Москве и еще один в Израиле, где я взял специально именно англоязычную программу, боясь, что в Британии буду жить как умная собачка — что-то понимать, но ничего не говорить. Но даже несмотря на эти усилия по погружению в языковую среду, я все равно ощущал языковой барьер, потому что программа моего обучения была невероятно интенсивной, я физически не успевал читать столько, сколько задавали. Я был очень мотивирован на обучение, и мне неважно было, в каких условиях я буду жить, все равно большую часть времени я проводил в библиотеке за книжками и за компьютером, в написании эссе или подготовке к экзаменам. Но английский и адаптация к культуре были для меня самым сложным аспектом. У меня заняло два-три года, чтобы понять, что такое британская действительность.
У меня есть круг русскоязычных друзей. Я проводил с ними время, и для меня это было очень важно, но все-таки большую часть своего времени я старался проводить именно в англоязычной среде, и это мне очень помогло. Плюс классы в раввинской школе очень маленькие, в моем классе было четыре человека, и я провел в нем пять лет — профессора университетов, другие раввины и прочие очень образованные люди преподавали всего для четырех человек. Но реальность моя была такая, что я должен был всегда готовиться: когда класс всего из четырех человек, ты не сможешь отсидеться или отмолчаться, нужно было быть наравне с британскими сокурсниками.
Самые плавные и самые тепличные условия переезда в другую страну — это именно во время обучения: от тебя никто не ждет каких-то финансовых или профессиональных результатов, нужно лишь учиться, и ничего страшного, что ты будешь делать ошибки. Плюс у тебя есть одногруппники, вокруг тебя люди, с которыми тебя что-то объединяет. Так что очень много друзей, с которыми мы до сих пор общаемся, я завел именно в колледже. Все-таки учились мы пять лет, а наша школа была очень маленькой (в каких-то классах было еще меньше людей, то есть всего обучалось в заведении около двадцати человек — конечно, мы все друг друга знали). Это помогает мне и сейчас: мы не только друзья, но и коллеги. Это первый огромный и очень результативный ресурс для заведения знакомств. Второй — те русскоязычные люди, которых я уже знал до приезда, и мы с ними начали общаться, а с какими-то продолжаем и до сих пор (хоть и не так часто, как хотелось бы).
В 2019 году я выпустился, в сентябре будет семь лет с тех пор, как я начал работать в синагоге, где работаю до сих пор. Она называется The Liberal Jewish Synagogue и находится в центре Лондона, в районе Сент-Джонс-Вуд. Это очень большая община, синагога примерно на тысячу посадочных мест, она невероятно красива, с произведениями искусства мирового масштаба внутри.
Все началось с моего студенчества. Учеба на раввинов в чем-то похожа на учебу на докторов: в какой-то момент становится уже меньше классов, но появляется практика. Год я провел в Вестминстерской синагоге в районе Найтсбридж — потрясающее историческое здание, и там я получил мой первый очень хороший опыт нахождения внутри общины. Я учился у раввина в этой синагоге — то, что на английском называется shadowing: он был моим наставником, а я был его тенью,— мне это очень помогло и стало началом моей реальной практики. Два последних курса я провел в синагоге, где сейчас работаю, и эта синагога большого исторического влияния — огромная кафедральная синагога, основательница целого движения внутри страны и даже в мире. Я там учился на практике, чем-то помогал, например иногда провести службу или урок.
Изначально я не чувствовал себя достойным этой синагоги — думал, что мне очень повезло пройти там практику, но никогда себя не видел ее раввином. В синагоге, кстати, много раввинов — сейчас пять: три на полную ставку и два по совместительству. И так случилось, что, когда я учился последний год, синагога начала искать нового раввина. Я даже не думал подавать документы, но потом кто-то из лидеров этой общины подошел и спросил: «А почему ты не подаешься?» А синагоги не назначают раввинов сами, их ищут так же, как и любого другого работника: рассматривают резюме, проводят собеседования в несколько уровней — словом, это обычный процесс найма. В общем, я подался — и они выбрали меня. Скоро будет уже семь лет, как я их раввин, а моей причастности к этой синагоге в сентябре исполнится девять лет, так что многие члены общины знали меня еще студентом неумелым (или не до конца умелым), и я расту на их глазах.
Мою карьеру можно назвать стабильной. Конечно, есть раввины, которые работают где-то на четверть ставки, где-то на полставки — в нескольких синагогах; есть те, кто совмещает работу раввина с какой-то другой работой. Есть раввины, которые периодически меняют синагоги. Но мой подход таков: если я чувствую, что что-то даю синагоге, и мне еще есть чему учиться внутри этой синагоги, то мне кажется, что нет причин менять общину, просто потому что стало скучно или так хочется,— наоборот, долгосрочные отношения внутри одного сообщества гораздо ценнее, чем постоянная смена места работы, по крайней мере в моей сфере.
Наша синагога огромная, к нам ходит больше тысячи семей, то есть около 1700–1800 человек являются членами этой общины. Мы проводим невероятное количество мероприятий для людей от нуля лет до бесконечности (самому пожилому члену общины скоро исполнится сто пять лет). Я не главный раввин этой общины, я помогаю главному раввину исполнять ее миссию, и изначально я был ориентирован на работу с молодежью и старался сделать все, чтобы в синагоге было интересно молодым поколениям. Проекты были самые разные, например кулинарный класс — раз в месяц мы что-то готовим. Еда — это всегда огромный культурный пласт: даже рассказывая о наших традициях русскоязычного общества, рано или поздно мы дойдем до того, что Новый год немыслим без салата оливье или селедки под шубой, это важная часть нашего культурного слоя. И то же самое с еврейской традицией: мы не только готовим нашу еду и вкусно едим, но и понимаем, что это — быть частью нашей культуры. В еврейской традиции очень важную роль занимают ужины, и мы начали организовывать в Шаббат (вечер пятницы) потлак-ужины, когда каждый приносит какое-то блюдо для общего стола. Мы вместе едим, и так выстраиваются отношения. Есть образовательные мероприятия — я ответственен полностью за курс «Введение в иудаизм», который дает основы иудаизма как для тех, кто, как я, евреи по происхождению, но мало что знает о своей культуре, так и для тех, кто переходит в иудаизм. В целом я преподаю важные темы.
Также во время пандемии пригодился мой инженерный бэкграунд: я возглавлял команду, которая произвела технический апгрейд синагоги. Сейчас большинство наших мероприятий транслируются на YouTube или в Zoom, у нас сейчас две профессиональные камеры, много компьютеров, экранов, разные технические устройства, так что синагога вышла на гибридный формат. Также как раввин я исполняю свои непосредственные обязанности: провожу свадьбы, похороны, оказываю то, что здесь называется «пасторальная поддержка» (если кто-то попадает в больницу, я могу прийти навестить, помогаю тем, кто проходит через сложные ситуации,— не только выслушиваю человека, но и использую социальные инструменты помощи и материальные ресурсы: я хорошо знаю некоммерческие организации и частных меценатов и тех, кто может в трудную минуту оказать бытовую помощь бесплатно или задешево).
Вообще идея либерального иудаизма заключается в том, чтобы быть евреем и гражданином общества, в котором ты живешь, и одно не противоречит другому. Мы вовлечены в огромное количество мероприятий и коллабораций с местными властями, с другими некоммерческими организациями — для того, чтобы сделать жизнь в Лондоне и в Великобритании чуть-чуть лучше. Например, один из наших главных проектов — в том, чтобы помогать людям, которые подались здесь на беженство (пока их кейс рассматривается, они не имеют права работать, а это ужасная несправедливость, ведь, по идее, кейсы должны рассматриваться максимум полгода, но иногда могут затянуться на десять лет, и все это время людям выдают по 30–40 фунтов в неделю на все — транспорт, еду, одежду). Мы помогаем им как материально, так и юридически. Еще, как говорят, сегодня в мире царит пандемия одиночества — и действительно, есть люди, которые живут очень одиноко, им никто не звонит, у них нет друзей, и для них мы открыли несколько клубов: они могут прийти к нам на обед, который готовят раз в две недели волонтеры нашей общины, для многих из них это единственный шанс поесть с другим живым человеком. Плюс, конечно же, организуем религиозные мероприятия, стараясь сделать их интересными и актуальными для людей в сегодняшнем мире.
Если бы вы меня увидели, вы бы не подумали, что я религиозный еврей. Я принадлежу к такому течению иудаизма, для которого важно быть членом общества, так что я выгляжу как обыкновенный человек, который живет в Лондоне: я не ношу пейсов или цицит наружу, на улице я не ношу кипу — не по соображениям безопасности, а потому что мне важно быть частью общества, в котором я живу. Есть такая формула — «быть евреем дома и гражданином своей страны на улице»; по этому кредо я и живу. Но при этом я все-таки живу в Северном Лондоне, в районе Финчли. Не очень близко к моей синагоге, но у меня жена тоже раввин, и это близко к ее синагоге. Это не самый еврейский район: два самых еврейских района Лондона — Голдерс-Грин, он чуть ближе к центру, и Стэмфорд‑Хилл, больше подходящий для ультраортодоксальных евреев, которые живут в закрытых общинах (тот образ жизни для меня не подходит). Но все-таки Финчли и Северный Лондон в целом считаются местом, где процент евреев больше, чем в среднем по Великобритании; здесь есть синагоги, еврейский детский сад, куда ходит мой сын, очень хорошая начальная школа, и это для меня важно — инфраструктура для того, чтобы комфортно себя ощущать внутри еврейской среды, но не той, где нужно жить в закрытой общине и говорить на идише, не имея ничего общего с внешним миром, такое мне не близко и не подходит. Мне важно жить современной жизнью и при этом иметь понятную еврейскую идентичность.
Моя супруга — британка, но при этом мы оба прогрессивные евреи на одной волне, и нам, безусловно, важна еврейская составляющая в нашем доме. Например, мы договорились, что на Рождество и Новый год мы не ставим елку (хотя у многих еврейско-британских семей елка на Рождество есть), вместо этого мы отмечаем Хануку и зажигаем свечи. И да, наш сын ходит в еврейский детский садик, но традиции там без навязывания, открытые ко всему другому. Мы стараемся быть внимательными к языкам: я с ребенком говорю на русском, а все остальное у него на английском. Он понимает и русский, и английский, отвечает мне на русском. Сейчас самый большой вопрос для меня — это какие книжки ему читать и как найти в Лондоне хорошие русскоязычные детские книжки. Но доставать удается: кто-то приезжает и привозит их из России, а классику — условно говоря, Чуковского и Маршака — можно и онлайн заказать. Главное — задаться целью. Еще я периодически готовлю своему сыну гречневую кашу, он ее любит, а моя жена ее не любит и не ест.
За столько лет в Британии лично для меня поменялось многое: за это время я успел побыть студентом, холостым раввином, женатым раввином и отцом, так что и мой фокус поменялся. Могу ли я оценить то, что поменялось в Британии? Однако я чувствую — и по своим членам общины, и по разговорам внутри страны,— что жить стало дороже, у людей стало меньше средств к существованию, меньше получается откладывать, если получается вообще. Думаю, это объективная оценка. Жизнь как будто поменялась и в плане отношения к эмиграции как таковой, и это стало очень заметно за последние несколько лет, и меня это очень настораживает внутри Британии. С одной стороны, я не наивный человек и прекрасно понимаю, что может быть слишком большой процент приезжих, и это может быть некоей обузой для самих британцев: просто физически увеличиваются потребности в жилье, соответственно растет цена за аренду — так работают спрос и предложение. Но при этом я сам иммигрант, приезжий, и я платил все пошлины и дополнительные платежи за пользование медицинским страхованием, плюс к этому я вижу, что люди, которые приезжают, искренне хотят построить здесь карьеру и жизнь, они работают усиленно. Если людям разрешить работать, то они будут делать это очень хорошо, а если им запрещать при том, что им надо семью кормить, то они все равно будут искать способы заработать, но будут вынужденно вовлечены во всякие криминальные истории.
При этом, конечно же, очень важно открывать адаптационные программы и мотивировать людей на изучение английского языка, это я знаю по себе. У меня здесь было на это пять лет тепличных условий — время читать книги и слушать лекции, говорить с профессорами, которым было важно, чтобы я хорошо освоил язык. Если у человека существует языковой барьер, это становится огромной преградой для построения карьеры и вообще жизни в Великобритании. Конечно, выжить без языка можно, но жизнь на хорошем уровне здесь мне сложно представить. Сейчас все больше и больше людей искренне думают, что иммигранты — проблема, причем главная в Великобритании. Мне кажется, это дешевый политический трюк. Безусловно, эмиграция влияет на жизнь, но из иммигрантов консервативно настроенные жители и политики сегодня во многом делают козлов отпущения, пытаются найти причины экономического кризиса в иммигрантах, а на самом деле это лишь одна часть проблемы, настоящих причин гораздо больше, и они гораздо глубже.
